Подводя итоги путешествия по пространству жизни-сна... Спектакль "ПРОБУЖДЕНИЕ". Рецензия. ЭКСКЛЮЗИВ.

Дусларым белән уртаклашам:
Click to view image

автор: Милеуша Хабутдинова, к.филол.н.

Спектакль «Уяну» («Пробуждение») (реж. С. Потапов) Саха академического театра имени П.А. Ойунского представил мистическую и беспощадную по своей правдивости трагедию одинокой старости в доме престарелых. Автор пьесы, Софья Баранова-Сергучева - заслуженная артистка Республики Саха (Якутия).

Мистическая история как воронка втягивает в себя три сюжетные линии: старика, санитарки, сумасшедшего. Постановка базируется лучших достижениях русского психологического театра, обогащена элементами драмы абсурда и комедии дель-арте. За ее основу взят монолог одинокого ветерана Великой Отечественной войны, мечтающего о тихой смерти во сне. Его образ показан в зеркале двух миров. Герою осталось сделать последний шаг, чтобы кануть вечность, но что-то удерживает его в этом мире… Долги, за которые необходимо заплатить здесь, на земле. Сюжетная линия старика приобретает характер притчи, библейской истории о камнях, разбросанных в процессе жизни, которые придется собрать в конце. Порой действо начинает нести в себе заряд древней эпичности, когда душу героя превращается в арену битв двух миров.

Ад на сцене создает и благодаря интертекстуальным связям спектакля с «Божественной комедией» Данте. Неприглядность настоящего подчеркнуто сценографом Михаилом Егоровым через хронотоп. Мир умирающего старика свернулся до размеров железной кровати и пространства рядом с ней, где он порой шкодит, как ребенок, чтобы заявить о своем существовании. Окружающие видят в нем старого маразматика, а зритель знакомится с напряженным потоком рефлексий героя, родившихся наедине с собой или во время сновидений. Мир старика проницаем. В него врываются по очереди то санитарка, то сумасшедший, то обитатели социального приюта для стариков, то тени из его прошлого: дочь, жены, любовницы. Все это побуждает зрителя к рефлексии, к размышлениям о течении собственной жизни. Настроение абсурда нагнетается нагромождением реплик, повторяющихся диалогов, непоследовательстью действий.

Абсурд в пьесе не разрушает онтологических оснований языка, мира, человека, остается в границах социально-нравственной проблематики нашей эпохи, сохраняя гуманистический позитивный потенциал критики человека и его отношений с миром. Развивая экзистенциальные идеи западного театра, режиссер вслед за автором использует абсурд в характеристике современного человека в условиях утраты смысла существования, вследствие его отчуждения от общества, истории, от самого себя, обусловленного отторжением советского человека от коренных патриархальных традиций.

Как известно, театр абсурда использует традиции, складывающиеся веками: мифологические, аллегорические и фантастические способы мышления, как проекции психологических реалий. Мы наблюдаем на сцене взаимодействие пародийно сатирического и мистического. Так выявляется абсурдность социально-нравственных отношений человека и мира, утратившего традиционные ценностные основания, и в то же время мы становимся свидетелями, как современный человек парадоксально преодолевает негатив актом веры в победу человеческого в душе.

Персонаж Валентина Макарова приковывает внимание зрителей. Нас восхитило мастерство и чудо его преображения, когда актер плавно перетекает из одного возраста в другой. Монологи и исповеди героя отличаются психологической достоверностью. Картины прошлого, данные в в контрасте с неприглядными итогами жизни, заставляют зрителей задуматься.

Вектор развития образа был обозначен еще в начале спектакля, когда герой с трудом выползает из оркестровой ямы, добирается до кровати и в конце находит успокоение на лоне природы, окруженный заботой. Это неожиданное сценическое решение раздвигает хронотоп спектакля.

Лампы, железная кровать, эпизод со стрижкой волос имплицитно отсылают зрителя к карцеру. Куча обуви в приюте – к жестоким реалиям ХХ в. – фашистским концлагерям. Так выстраивается параллель: соцучреждение с нравами концлагеря, тюрьма, где отбывают люди жизни срок. Эта тема подкрепляется образами нищих и убогих, вечно голодных и побирающихся обитателей. Процесс обезличивания передан через костюмы героев: накидки с капюшонами. Куча обуви, которую забрасывают гвоздиками, постепенно вырастает до образа коллективной могилы, каковым является социальный приют для стариков в настоящем. Волчьи нравы, царящие в приюте, получают продолжение в постоянных трансформациях толпы (стариков в бесформенных одеждах) в стаю воронья, которую заклевать любого, кто не вписывается в окружающий мир – старика. Масочная традиция, востребованная режиссером, смотрелась в структуре образов органично, экспрессивно оправданно, как балахоны из средневековья, напоминающие одеяние Смерти (отсутствует лишь коса). Согбенные старушки сгустили краски пребывания в доме престарелых. Смерть на наших глазах по законам кошмара рассыпалась на разные лики…

Очень эффектной по своей эмоциональной силе воздействия получилась сцена похорон жены: белое платье, немой крик совести, символ быстротечности жизни. Старухи в балахонах, превратившиеся в строгих людей в черных костюмах с зонтами… Наш герой с букетом роз…. Яркость красок диссонировала с сумрачным адом настоящего Старика (Костюмы -Сардана Федотова). 

Больное – безнравственное, согласно авторской мысли, не может оставить здоровое, т.е. жизнеспособное потомство. Эта мысль подчеркнута в пьесе дважды (эпизод с дочерью, рожденной в браке; с больным сыном от внебрачной связи). Потомство Старика обречено на смерть.

Очень яркой, метафоричной получилась сцена празднования Дня Победы, когда старика в инвалидном кресле катят по красному полотнищу, а окружающие победителя забрасывают гвоздиками. Так емко метафорически создатели спектакля говорят о судьбе фронтовиков, чей подвиг до сих пор адекватно не оценен. Система их успела для себя «похоронить» еще при жизни: о ветеранах вспоминают лишь во время праздника, раз в год.

Сюжетная линия с санитаркой (Ирина Никифирова), озлобившейся от жизненных неудач и проблем, получилась очень жесткой: особенно в сцене неудавшегося самоубийства. Мечта героини стать артисткой по контрасту раскрывает всю неприглядность ее настоящей жизни. Санитарке отведена роль зрителя и участника безумного спектакля загубленной жизни. В ее глазах Старик олицетворяет все мерзости, на которые способны мужчины. Она постоянно на него раздражается, кипятится, обрушивается на него бранными словами. Длительное время они были «глухи» к страданиям друг друга: не понимали ни боли, ни отчаянья друг друга, от них ускользал смысл сказанных слов. Лишь в конце пьесы они начинают слышать друг друга, начинают вести себя по-человечески.

Сцена в ресторане «взорвала» «ад» приюта яркими красками, разорвала его сумрачную тишину динамичной музыкой, наполнило сцену – энергетикой животного начала в человеке. Сюжетная линия старика за счет этих включений приобретает динамизм. Сольная партия внесла в пьесу абсурда известную долю лиризма.     

Сумасшедший-Ворон (Иннокентий Луковце), врывающийся то и дело в пространство главного героя, порой превращается в живое воплощение его души (черной стороны) или кошмар из его сновидений. Этот персонаж, кружащий в пространстве сцены в ожидании пищи-«живого трупа», вещает на разных языках, сыплет стихо­творными строками, главные из которых: «Земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…»

Эту же трансформацию переживают и другие обитатели дома престарелых. На хрупкой основе реальности воображение старика-«маразматика» плетёт и ткёт новые образы, рожденные памятью, опытом, высвобожденными фантазиями, абсурдом и импровизациями. Персонажи расщеплены, двойственны, сложны; они испаряются, кристаллизуются, рассеиваются и соединяются. Призраки из прошлого существуют наравне с реальными людьми. Их истории жизни переплетаются причудливо с судьбами живых, превращаясь в части целого повествования.

В спектакле имеется ряд символических деталей, обогащающих содержание пьесы: зеркало – отражение «потусторонней» реальности, пистолет с холостыми патронами, падающая с небес обувь как антиметафора манны небесной, пустые ведра – метафора итога жизни обитателей приюта.  

Создатели спектакля в рамках фестиваля сделали привязку к Татарстану – герой-татарин по национальности, а сумасшедший старик, примеряющий чужую обувь, мурлычет песню «Туган тел» («Родной язык»). Горе каждого героя индивидуально, одинаково лишь равнодушие, которое сопутствует чужой беде. Спектакль С. Потапова – спектакль-провокация… Это зеркало, из которого смотрит на зрителя неузнанное «я» героя, а может быть, и наше. Уходишь из зала с тяжелым чувством в душе, окунувшись в пространство культурного мифа в стиле Гойи и Босха.
 

 

 

Дусларым белән уртаклашам:

Other article