ОЗВУЧЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ

Дусларым белән уртаклашам:
Click to view image

Я не собираюсь жить долго.
Она произнесла это не своим, заметно понизившимся голосом, задумчиво вглядываясь в долгий след капли, умиравшей за окном.
Осень итожила очередной вечер.
В доме вдоль дороги, оставшемся уже далеко позади, в одном желтом окне мужчина пил пиво и смотрел телевизор.
Человек, находившийся за рулем, незаметно для нее, сидевшей на пассажирском сидении, включил подогрев сидений и слабо ухмыльнулся в ответ. Именно, что человек - какой-то человек, чужой человек.
Именно, что находился.
Хотя всего минуту назад она могла бы, клянясь всеми своими стихами - написанными и еще не, назвать его другом, музой, сокрылатником.
Судьбой.
Она посмотрела на него, по инерции сохраняя взгляд таким же отсутствующим, каким смотрят на пейзажи или на спины в очередях.
Он едет в Петербург. И она, другая девушка, едет с ним. Девушка из телевизора.
Ведущая программы о здоровье...
Не отвлекаясь от дороги, сонным голосом - его обычным голосом - сознавая наступившую бессмысленность диалога, он произнес что-то вроде "завтра тоже обещали дождь".
Он не смотрел на нее и говорил еще и еще, изредка заикался, иногда тихонечко смеялся, поражаясь остроумию высказанной самим же мысли.
Мелькали еще дома и еще окна, в которых женщины и мужчины сидели и смотрели новости.
Какой грустный вечер.
Она отвернулась и слушала его уже не так внимательно, как хотела за час или за два, за день и за всю жизнь до этого. Теперь ей было почти совершенно все равно есть он или нет. Рядом или почти рядом.
Почерневшей от предательски потекшей туши тыльной стороной ладони, она замкнула нарисованный на стекле круг, добивая целые орды капель.
Добавила к кругу верхнюю дугу, очерчивая водой цифру шесть и скупо улыбнулась.

Это была моя последняя осень в этой стране.

Они попрощались привычным рукопожатием у ее подъезда, после чего она, не оглядываясь, вышла из машины и, быстро печатая шаги в свежем цементе луж, вошла в дом.
От промокших волос приятно пахло собой. Не успев даже разуться, она спешно принялась нюхать свои руки. Да, они еще пахли им. Едва задумываясь о смысле, она стала внюхиваться в свои руки, в свой свалявшийся шарф, пытаясь запомнить Его запах. Запах хвои и жженой вишни.
Так пахли две мои зимы.
Когда с верхней одеждой было покончено, она решила не идти на кухню, чтобы не будить соседок, хотя и была голодна. Ноги ныли от неправильно подобранных коньков, и она просто волочила их по пыльному полу.
Надо будет убраться перед приездом родителей.
Она пробралась в свою небольшую комнату, отыскала в деревянном шкафу, спрятанный за книгами Кьеркегора, свой дорогой, но уже потрепанный блокнот, взяла его еще холодной рукой и тихонечко прилегла на жесткую кровать.
Аккуратно перелистывая местами изрисованные, местами исписанные листы блокнота, она искала.
Год назад. Июнь, май, апрель...
Нашла. Внимательно перечитала полушепотом – в моменты как этот, она не могла собраться с силами и читать про себя – после чего отложила блокнот в сторону.
Боже. Какая глупость. Какая инфантильность. Какая самоуверенность, какое безрассудное самоуправство...

"Умереть, едва допишу 6 стихотворений о том, как он чудесно пахнет."

Боже.
И что-то в голове почему-то настойчиво и тревожно, как колокола у Свиридова, прозвенело:

шесть уже написано.

Он меня все это время терпел. И весь вечер, и десять минут назад – терпел!
Она прилегла на подушку и уже не помнила момента, когда уснула.
Она проснулась от того, что должна была сломать шею, падая головой вниз.
Липкие, навязчивые сны поздней осени.
Сильно хотелось пить. Скрипя старой кроватью, на которой было зачато и на которой почило не одно поколение прежних жильцов, она встала и взяла курс на кухню.
В коридоре было темно, как бывает темно только в это время года, когда голубой шарик дальше всего от солнца. Только бы не наступить на кота. Иначе этот комок своим истошным нытьем разбудит все, что только можно.
Не торопясь, и особо не медля, она дошла (доползла в задумчивости) до кухни, благополучно избежав столкновения с дверным косяком и велосипедом, зимующим в прихожей под обоями.
Тьма была полная, обволакивающая, лезущая в едва успевший открыться навстречу ей зрачок.
Отыскав тяжелый кувшин с водой, она решила пить с горла, чтобы не пачкать стакан, и лишний раз не давать повод коту и соседкам проснуться.
Ненавижу мыть посуду.
Допив, она неслышно поставила кувшин на прежнее место. Из спальной соседок доносилось учащенное дыхание и, то сбивающийся в тишину, то нарастающий до полноценного рычания, полухрап.

Если они будут продолжать храпеть так же, когда выйдут замуж, я, кажется, пойму и поддержу их мужей, если те захотят подать на развод. Точно поддержу.

Шаркающими полушагами она пошла обратно в темноту, выставив руки вперед. Тьма впереди была еще глубже, еще матовее, без единого, даже маленького намека на звезды или луну.
Какой длинный коридор. Кажется, когда я шла на кухню, он был короче... Определенно, короче.

Она шла и шла, а коридор все продолжался и продолжался, и тьма теперь чувствовалась клетками тела так же откровенно, как холод или жар. Но она пыталась отогнать тревожные позывы внизу живота, сочтя все это глупой фантазией, и увереннее, быстрее шла в темноту.
Только бы дойти до выключателя, а там гори вся квартира хоть всю ночь напролет.

Но выключателя, равно как и стен, не было нигде.

Воздух становился холоднее, и она решила присесть на пол, на то, похоже, единственное измерение, которое оставалось верным. Пол, к ее удивлению, оказался холодным и совершенно чистым. Стерильно чистым.
Не тот пол.
Она начала ползти, все более заинтересованная продолжение этой своей прогулки. Мозг рефлекторно начал наполнять легкие призывами к плачу и всхлипам, но она тайно восхищалась своей ночной вылазкой. Это все или сон, или начало помутнения моего рассудка. Ведь должна же я была когда-нибудь с него, то есть, с ума сойти. Вот и сошла. Сошла с ума, никак иначе.
Открыв рот, чтобы уже было завопить, она осознала, и теперь уже явно с ужасом, что рот заполнила темнота, не давая ни единому звуку выйти наружу. Внутри себя она кричала, она рвала волосы и стучала руками о безответную твердь пола.
Темнота, будто издеваясь, выдала ей две небольшие точки, точно два световых прокола в темной замше этого бесконечного тоннеля. И она поползла вдвое быстрее, стирая коленки в кровь о холодную твердь бетонной поверхности.

Свет не был миражом, не отдалялся, но шаг за шагом - ползок за ползком - приближался и все больше освещал ей дорогу, как белый экран уличного кинотеатра заливает асфальт перед собой.
Она доползла и зажмурилась от яркой вспышки, рефлексивно подняв руки, чтобы защитить зрачок от вторгающегося света.

..Я в последний раз вас спрашиваю, Идельман, когда вы начали сотрудничать с вражеской агентурой?
Она открыла глаза. Прожектор бесцеремонно кроил светом оба ее глаза, не оставляя места и тени на лице. Человек в военном костюме с закатанными рукавами и бумагами в руках смотрел прямо на нее. Руки больно сдавливало что-то металлическое.
- Что же, - человек шумно вздохнул, - Сара, мы сделали все, что могли, - он подошел к столу, налил себе что-то коричневое в стоявшую тут же кружку и поднес ее к лицу. - Запишем, - он стал диктовать сидевшему за столом человеку в толстых очках и делать крупные шумные глотки, - на контакт со следствием не шла, участие в шпионском заговоре отрицает. Вина ее, ввиду отсутствия доказательств обратного, доказана.

Она ошарашенно смотрела на два небритых лица перед ней, все еще пытаясь осознать, куда она попала. Чей-то заказной розыгрыш? Кошмар? Даже если я сошла с ума, все это слишком адекватно для припадка. Я не думала, что будет так…

- Что я здесь делаю?

Человек в костюме перестал пить и более, чем удивленно оглянулся.
Подойдя к ней, сидевшей прямо посередь комнаты, близко-близко, так что его лицо оказалось в двадцати сантиметрах от ее синих глаз, он задышал на нее пропахшим коньяком голосом:
- Дурочкой прикидываться собралась, - он резко схватил ее за волосы, заплетенные в тугой конский хвост - куколка?
Она все так же не понимала в чем дело и так же молча, не зная, стоит ли отвечать или нет, вперила взгляд в его погоны, считая звезды и пытаясь отыскать хоть какие-то признаки сна. Все слишком детально.
- Поймите, вы, наверное, ошиблись, я явно не та, за кого вы меня принимаете.

Человек в погонах лишь ухмыльнулся и молча прошел к столу с бумагами. Секретарь в это время выбивал стегограмму разговора на печатной машинке.

- Это уже не важно, Идельман, уже не важно. Бумага, - он изящным движением вытащил прямо из-под пресса печатной машинки желтоватый лист и поставил в нем размашистый росчерк, - бумага уже подписана. Завтра вас все равно признают виновной. А потом, - он говорил теперь умышленно тише, делая сложенными пальцами выстрел из вымышленного пистолета и сдувая с него иллюзорный дымок, - расстреляют.

Ее глаза дрожали как стекла сотен соборов во время мессы. Как опоры моста, когда едет стая дальнобойщиков. Как руки перед открытием конверта.

- Охрана, мы закончили, выпускайте.

Человек в военке быстрым шагом вышел из кабинета, не удосужившись ни оглянуться, ни разъясниться с секретарем. Наступила кромешная тишина, так же, как и темнота, ощущаемая физически, давящая на подушечки пальцев и спокойно вливающаяся во все отверстия ее тела.
Тот, кого она приняла за секретаря, через некоторое время молча убрал бумаги в ящик стола, закрыл его на ключ, и, уверенно печатая шаг, прошел по направлению к выходу из чрезмерно тусклого кабинета.
Она узнала его. Это же он, тот, кому она посвятила все свои стихи, это же...

-Ты!

Секретарь остановился. Было слышно, что ее голос заставио его оцепенеть. Но через секунду, осознав что-то свое, он снова тронулся. В дверях он снова задержался и вполоборота головы проговорил еле слышно:

-Прощайте, Идельман. И да здравствует революция!

Дусларым белән уртаклашам: