ЧУЖИЕ ВЕЩИ

Дусларым белән уртаклашам:
Click to view image

В редакции снова отключили свет.
Кабинет влился во мглу, разом сделавшись глубже и шире. По угольным стенам его забегали десятки призрачных лент – огни уплывающих в ночь автомобилей и фонарей-одиночек.
Фонари желтили асфальт, копируя самого большого собрата – луну, в тот вечер напоминавшую надкусанное датское печенье.
Во всю возможную громкость колонок ноутбука выла медь Берлинского оркестра. Чайковский, вступление к 4 симфонии.
Он сидел один, продолжая, несмотря на наступившую тьму, обводить тонкой кисточкой ломаную чьих-то губ. Последние штрихи к портрету лучшего друга. Еще через минуту липкое море тьмы, как и любое другое море, дало к себе привыкнуть.
Кабинет снова обрел границы.

-Еще два штриха в районе глаз… Еще немного черноты под левой бровью… И под правой тоже. Как же это глупо! Пытаться передать всю чертову голубизну его глаз рапидографом… Пора, наконец, взяться за ум и освоить пастель. Хотя бы пастель, - он вздохнул и утвердительно – самому себе - покачал головой, - Но, кажется, готово.

Вытягивая длинные и худые руки над головой, протяжно зевая, он откинулся в кресле. Протер измазанные в пыли и красках очки, убрал их в футляр и начал осторожно оценивать портрет честными, бесхитростными глазами.

-Просто. Местами наивно – не хватило академических знаний – да, прогуливал пары в художке – да, много прогуливал - но в целом, в целом-то, убедительно. Весьма убедительно. Да, безденежье. Но он поймет. Должен понять. В конце концов, портрет не самый плохой подарок. Тем более, ему еще никто не дарил портретов.

Вступление закончилось. Трубы угасли. В наступившей тишине послышались чьи-то удаляющиеся шаги. Художник резко повернулся на звук, тревожно прищурился, словно мог видеть сквозь дверь, но, осознав что-то, несколько успокоился.

-Охранник. Должно быть, охранник. Кстати, который час.

Циферблат с левой руки показывал десять часов вечера. Художник еще раз вытянулся, зевнул, и начал быстро складывать краски и кисточки по местам.

-Петр Ильич, спасибо за вечер. Весьма и весьма был польщен вашей компанией. Но пора баиньки.

С этими словами он захлопнул ноутбук, отсоединил его от сети и убрал в зияющий провал рюкзака.

-Хороший оказался рюкзак. Хорошо, что я его нашел. И кому взбрело в голову оставить его прямо посреди торгового центра…
Нет, не то, чтобы я зарюсь на оставленные вещи… Я трижды после этого приходил, спрашивал на ресепшн, не приходил ли владелец. Но никого. Видимо, рюкзак стал не очень-то нужен владельцу… Прежнему владельцу.

Карман задрожал, послышалась легкая, но фальшивая, особенно после Чайковского, тема 40 симфонии Моцарта - звонил телефон.

-Алло, привет, я в центре, забери меня… Алло?

В трубке молчали. Но слышно было, как шипел ветер и звучала негромкая музыка.

-Алло? Лиз, это ты? Говори, я слушаю.

Но в трубке по-прежнему был только ветер. Через мгновение и он утих – сбросили.
Подозревая, что во всем виновата его старенькая трубка, художник встал, болезненно сознавая, что обе ноги затекли, и что надо бы навестить уборную. На полусогнутых он дошел до столика с кофе, хлебнул остывшей жидкости из грязной чашки и набрал на сотовом уже наизусть заученный номер.

-Алло? – в трубке ответили – Алло? Ты где? Почему тебя так плохо слышно. Может быть, ты заедешь… Алло? - в трубке параллельно ему, а следовательно, не слыша всех его «алло» говорили.

-Роб? Робби, ты жив? Слава Богу! Я знала, что не стоит верить этим дурам… Слушай, я подъезжаю к центру, тут жуткие пробки. А еще этот дождь. Ты где? Ты меня слышишь?

-Да, да, забрать, я в редакции, Лиз, слушай… Что? Дождь?

-Роб, хватит дышать в трубку, отвечай, когда с тобой разговаривают.

-Да я и отвечаю! Лиз, ты слышишь меня? Алло? Какой к черту дождь?

В трубке послышались частые гудки. Отсоединив трубку от уха, художник подошел к большому окну возле своего рабочего места. За окном не было не то, что дождя, ни единой тучи, ни единого облачка. Ни одной лужи на сухой желтизне асфальте. Набрав номер еще раз, он вдруг отшатнулся от трубки.

-Что за черт…

Трубка была запятнана чем-то черным. По бедрам и плечам побежали мурашки. Темнота кабинета все еще была слита с темнотой уличной, единственным источником света служил дисплей телефона.

-Черт! Это же карандашная пыль! Точно! Я триста раз говорил себе не чесать уши, когда рисую! Триста раз!

Он шумно выдохнул и продолжил набор номера. После непродолжительного длинного гудка, ему ответили.

-Алло? – последнее «о» чуть дольше обычного – Я тебя слушаю, Робби, говори четче.

-Лиз?

-Да, я тебя слушаю, - тут в кабинете включилось электричество, и задребезжала ламповая ртуть.

-О Господи, Лиз! Наконец-то ты меня слышишь, а то я уж думал, что сойду с ума, пытаясь дозвониться тебе.

-Что? Ты звонил? Но у меня ни одного пропущенного. Ты пьян?

-Но я слышал твой голос… Клянусь, это был твой… Ладно, не важно, ты заберешь меня?

-Да, я как раз подъезжаю к редакции. Ты еще не убежал?

-Да, еще не. Как раз закончил писать, захватить тебе яблок? У нас полный холодильник, редактор привезла с дачи, а еще…

-Робби, тут полицейский, я не могу говорить за рулем. Буду через минуту.

Самым простым и логичным объяснением происходящему, почему-то сразу заставляющим верить себе, стало следующее: «сбой с электричеством, возможно, оператор соединил нас, точнее меня, с какой-то другой женщиной в каком-то другом городе, городе, где сейчас идет дождь, и голос у этой женщины чертовски похож на… И да, звонила она какому-то Робу… Это просто сбой»

Уже через минуту он был у выхода из здания. На улице было прохладно, город готовился принимать осень. По всем карманам пиджака лежали красные комки яблок, штук семь, не меньше. Он взял их для Лиз, чтобы заварить с ними чай, как они сегодня заваривали в редакции, и пить его всю ночь, хотя фанатом чая ни он, ни Лиз не были.
Она подъехала секунд через тридцать. Не выключая мотора, она посигналила ему, стоявшему под фонарями, чтобы он поторопился. Парковка здесь запрещена.
Он приветственно обнял ее, жмурясь от удовольствия находиться в тепле и в этом ласковом потоке неспешных мелодий из динамика.

-Мое любимое радио, - сказал он, когда они уже через минуту миновали проспект и выехали на залитую миллионами фонарей центральную набережную. В волнующихся волнах складками висел точно такой же пейзаж, ночной город, и ехал точно такой же автомобиль…

-Я приготовила пасту, - тихо процедила она, не отвлекаясь от дороги. – Знаю, ты больше всего на свете не любишь пасту… Тем более в моем исполнении… Но дома не осталось ничего, кроме пасты…

-Зато чай будет отменный. С яблоками, - и он вытащил из нагрудного кармана парочку сочных кругляшей, - редактор забила ими весь холодильник.

Она тихонечко посмеялась, взяла предложенное яблоко с его раскрытой ладони, и вновь погрузилась в изучение дороги и редких встречных автомобилей.

После пасты, которую он съел в два счета – видимо, сказалось то, что целый день были только яблоки, - он вспомнил, что сегодня рисовал портрет, и что Лиз, Лиз с ее хорошим вкусом и чистым, начисто лишенным лживых слов, ртом, сможет точно оценить его работу.
Она мыла посуду, напевая «Knocking on Heaven’s Door», и то и дело поправляла самоубийственно лезущие в рот локоны.

-Скоро я начну блевать шерстью, как коты. Как, кстати, тот твой друг, который обещал постричь меня за пирог? Передай ему, я все еще помню, - он как раз рылся в принесенном из гардероба рюкзаке.
-Вообще-то, у этого друга завтра день рождения.

-Надо же. Я уж и забыла, - она вытирала руки о первую попавшуюся тряпку, обрывок его старой майки с надписью «North is Severe», - что на свете есть праздники. И что ты собираешься ему дарить?

-Вот как раз это я и хочу тебе показать, - он достал портрет, бережно уложенный между двух огромных энциклопедий, неизвестно зачем носимых им с собой уже больше года. Одна энциклопедия – что-то по основам драматургии, другая – мифы и легенды Океании. Вторая появилась у него на следующий день после того, как он нашел рюкзак. Тем утром он, как обычно, шел на работу, проходя мимо блошиного рынка, на который – из презрения к скупым торгашам – ни разу не заходил, однако в этот раз почему-то решился. Страшная сила, пожелавшая остаться неназванной, повлекла его вглубь рядов, провела через сотни лавок, и отпустила только у книжного лотка, только после того, как он, сам не зная зачем, купил – но по цене выходило, будто взял даром – эту самую книгу. После переплета, сразу на первой странице лежала сложенная вчетверо записка. Внутри - ничего, кроме одной единственной цифры – нарисованной, кажется, ребенком единицы.

Он читал эту книгу, но редко, и далеко не всю, пролистывая десятки страниц в поисках иллюстраций. Ему, и это так по-детски, нравились картинки, рисунки, из которых можно было смело воровать приемчики, чтобы потом так же рисовать самому. К слову, только ради этого «воровства», он и читал книги.

Его самой любимой была черно-белая иллюстрация к сказке – он не любил слово миф – племени с острова Кирибати.

Довольно простой рисунок, черно-белый. На переднем плане мы видим человека, юношу, он сидит, поджав колени, и тревожно глядит вдаль, в сторону моря. А на море шторм, и парень не может никуда уплыть.
Лиз сказала, что ничего особенного в этой картинке не видит, и что это «обыкновенно», на что он, улыбнувшись, сказал: а теперь посмотри на лес. На заднем плане, среди пышных и хорошо прорисованных зарослей мангрового леса, были видны неприметные люди, много людей. Они были худыми, немногим толще мангровых стволов, и все причудливо, как змеи, изгибались. Самым главным, самым устрашающим и самым любимым местом Роба были их глаза – нарисованные все тем же графитным карандашом, они, однако, неясно как, но полыхали желтым. Подпись снизу гласила:

«Люди лесов, игибанти, приходят к тем, кто взял чужое»

Потом он спросил: - Теперь ты понимаешь, почему юноша так боится оглядываться.

Аккуратно раскрыв тонкую папку, он достал портрет, развернул его и показал ей. Лиз дрогнула:

-Действительно похож, чертовски похож… И эти зрачки… Сумасшедшие зрачки. Вылитый он.

-Думаешь? Надеюсь, ему понравится.

-Ты шутишь?! Да это потрясающий портрет. Теперь, я, кажется, знаю, чего я хочу на свой день рождения.

Он улыбнулся, обнял ее и они, улыбаясь, принялись медленно кружиться в вальсе. По комнатам тихо, как летают былинки, как летает пепел над полями, где жгут сорную траву, разлетались умиротворяющие пассажи «Старинного замка» из «Картинок» Мусоргского. Он зарывался носом в ее длинные и пахшие средством для мытья посуды, волосы, она просто дышала ему в плечо. На циферблатах обоих было далеко за полночь.

-Мне пора идти. Я обещала ему вернуться раньше трех.

Она встала с постели, нехотя отстранив от себя его руку, зашедшуюся в неумелой ласке. Быстро одевшись и кое-как собрав волосы в хвост, она наклонилась к нему, все еще лежавшему и бессмысленно смотревшему в потолок.

-Мне, правда, пора... Не грусти. Я приду завтра и приготовлю тебе штрудель. А потом мы будем варить глинтвейн.

-Ты всегда уходишь. Всегда. Однажды, я просто не смогу дождаться твоего следующего прихода, ты же знаешь, это сердце…

-Однажды, - она пододвинулась к нему ближе, носом касаясь его двухдневной щетины и перейдя на шепот, - если это однажды когда-нибудь наступит, я лично спущусь за тобой в ад, надеру смерти ее костлявую задницу, и насильно уведу тебя с собой.

-У Орфея ничего не вышло.

-Его подвела Эвридика. Попробуй только обернуться, когда я тебя поведу… - она страстно поцеловала его в мочку уха.

-Я серьезно, - он отстранился и сел, подмяв под себя одеяло, - как долго это будет продолжаться? Почему ты не скажешь ему? Почему ты никогда не остаешься?

Она молча гладила кожу его спины, пытаясь сохранить себя, отпечатки своих пальцев в нем, для него, пытаясь, хотя бы в памяти этих десяти робких пальцев сохранить все его тепло и его запахи…

-Не нужно думать о будущем. Мы не можем распоряжаться тем, что нам не принадлежит. Давай просто жить сейчас, этой ночью, в этом present. Present Continuous…

Заперев за ней увесистую входную дверь, он вдруг напрягся, вспомнив:

-Когда я входил, мы входили, я отпер дверь одним оборотом ключа… А с утра запирал на два. Точно. Я всегда запираю на два оборота…

Странно.

Тут, отвлекая от тревожных мыслей, зазвонил телефон, брошенный с вещами на пол в спальной. Он на носочках побежал на звук, на ходу взглянув на часы и пытаясь прикинуть, кому он мог понадобиться в 2:34. Может, редактор, снова хочет переделать текст…

Входящий был от Лиз, хотя она ушла всего минуту назад.

-Да, Лиз, забыла что-то? - и тут он вновь покрылся мелкой дрожью: на том конце трубки шел дождь, было ясно слышно, как он барабанит по разным поверхностям, и бодрый голос, голос Лиз говорил:

-Роб? Роб! Наконец-то! Я пятый час не могу до тебя дозвониться, что происходит? Потом я, конечно, подумала, может, ты снова втихую заночевал в редакции. Эй, ты там? Завезти тебе еды?

Он молчал, судорожно отыскивая в карманах толстовки, лежавшей на полу, ракушку, подаренную час назад настоящей Лиз – той, что была с ним этой ночью - она нашла эту незатейливую ракушку на лобовом стекле своего автомобиля после того, как побывала в мойке. «Может, это их фирменный подарок. Довольно оригинально», - решила она.

Ракушка была на месте. Изогнутая, в виде цифры 6.

-Алло, Роб? Я слышу, как ты дышишь. Я знаю, ты не спишь. Хватит играть со мной в игры. Если тебе не нужна еда, так и скажи, я рулю домой, - и голос, и слова, и даже вздохи – все это была Лиз. Но как это возможно?

-Привет, - он сглотнул, - Лиз?

-Нет, ее высочество королева Елизавета! Робби, что с тобой?

-Какое сегодня число?

-Что? Роб, я, конечно, понимаю, ты художник, у тебя свой мир, но забыть число… Шестое августа. Ты там один?

Мозг отказывался воспринимать это, как отказывается от восприятия чьей-то смерти, на ходу, однако, предлагая сотни различных версий происходящего.

Шестое августа - это завтра. Сегодня – это он знал точно – только пятое, пятое августа, день святого Юлиана. Бред. все это бред. Поборов дрожь в теле и в голосе, он продолжил:

-И ты уверена в этом?

-В чем? В том, что сегодня 6? На вот, послушай, если не веришь – судя по звукам, она отдалилась от трубки и прибавила громкость радио. Секунд через двадцать послышался серьезный голос диктора, собиравшегося зачитать «все горячие новости уходящего дня, 6 августа».

-Слышал? Роб, ты меня волнуешь.

-Слушай, Лиз, не обращай внимания, я себя неважно чувствую. Еще вопрос, просто ответь на него: как давно мы с тобой не виделись?

-Я уехала от тебя вчерашней ночью, после нашего разговора, и все – ты пропал. За целый день ни словом, ни духом. Я даже звонила пару раз в редакцию, но мне говорили какие-то глупости, что тебя нет и что панихи… Роб? Ты меня слышишь?

Он сел, или можно сказать, упал на кровать, сбитый с толку происходящим. Это все сон? Может быть, это какой-то мгновенный сон, который я не успел заметить, и сегодня, сейчас, действительно шестое августа… Но дисплей телефона показывает пятое число. Календарь на часах тоже. Отрывной на стене – тоже.

-Роб, я не могу вечно ждать, пока ты ответишь, я за рулем. Мне нужно знать – нужна тебе еда или нет?

-Нет, Лиз, спасибо. Я, пожалуй, продержусь со своими запасами, - он попытался улыбнуться в трубку, - Давай увидимся завтра, с утра.

-С утра… С утра я обещала быть с ним на встрече, - она вздохнула, - У него какое-то важное собрание, и нужно, чтобы я присутствовала там, сама не знаю для чего. Давай в обед.

-Хорошо, давай в обед. В «Соли», в час.

-Да, только не теряйся, Эвридика.

И дальше гудки, частые отрывистые гудки. Он по-прежнему сидел на кровати, невнятно бормоча приходящие на ум версии, отдавая предпочтение самой, как ему казалось, логичной из них – я просто уснул и забыл перевести телефон, забыл оторвать лист в календаре, а часы… Эти часы вообще никогда не показывали верную дату, скорее всего, запутались… Запутался.
Бред. Это все бред.

Только тут он обратил внимание на небольшое белое пятнышко у самых ног. Кажется, билет. Откуда он здесь? Я не пользуюсь общественным транспортом – учитывая все мои аллергии это просто безумие – с утра, как всегда, я шел пешком, а вечером меня довезла Лиз… Откуда же это здесь?
Он встал с кровати и нагнулся, чтобы подобрать бумажку и удостовериться.
Да, билетик. Красный, автобусный.
Щурясь, он пересчитал цифры и понял, что билет – встречный. 7 и 8. Уже комкая его, все так же сидя на полу, он заметил, что на обороте билета что-то написано.

«9, 10. Не стоит брать чужое».

Где-то рядом послышалось шипение. Он оторвал полные недоумения глаза от билетика и посмотрел перед собой.

Его, хотя уже нельзя было говорить так уверенно, рюкзак начинал шевелиться, постепенно раскачиваться и опрокинулся так, что стали видны молнии и замок. Внезапно молния сама собой начала ползти вниз, раскрывая царящую внутри тьму. Роб часто дыша, смотрел на рюкзак, не в силах оторваться, почти как тушканчик под гипнозом кобры.
Рюкзак перестал шевелиться. Роб вскрикнул.
Из черного нутра прямо на него смотрели два желтых глаза.

Дусларым белән уртаклашам: